Сылвенская кадриль. По воспоминаниям старожилов.
Жители сёл и деревень по реке Сылве любили играть кадрили, особенно молодёжь. Если на вечёрки приходил парень с гармошкой или
с балалайкой, то обязательно ходили «Сылвенскую». Кадриль была на моде, почётом и уважением пользовались и сами парни, играющие на музыкальных инструментах.
Предлагаем вашему вниманию воспоминания Ефима Иудовича Цепилова, жителя села Платоново Шалинского района. Они интересны мужским взглядом на жизнь сельской молодёжи среде. Ефим Иудович — инструменталист, слухач-самоучка. Его история пересыпана старыми словечками, рассказана тем задушевным деревенским говорком, который в наше время уже большая редкость.
Запись сделана в 2008 году сотрудниками Свердловского областного дома фольклора во время фольклорно-этнографической экспедиции, материалы которой хранятся в фондах Центра традиционной народной культуры Среднего Урала.
***
Я в балалайку начал играть с двенадцати годов. У меня своей не было и купить не на что — отца не было, матери не было. От отца моего, Иуды Анурьевича, гармонь осталась минорка, он только год в армии пробыл, а я уж научился играть. Раз научился, можно на вечёрки ходить, только с маленькими, с молоденькими. У нас раньше как было: большие ребята к большим ходят, а кто помоложе — к молоденьким. Мы «Сылвенскую» всё играли, только свою ро́вню выбирали, а там уж натренируемся — всё.
Мы в конюхо́вке[1] собирались. У нас конюховка большая была на конном дворе, там конюхом мужик был, а у него сын — с нами ро́вня. Вот он управится за ко́ням, уйдёт домой, а мы там танцуем в конюховке. «Сылвенскую» играли, а потом ещё кандрель называлась.
Раньше весело было, только голодно шибко, денег не было, после войны ещё в до́лгие плохо жили. У нас не клуб, а изба-читальня была, дак мы по домам собирались, где женщина одна, мужика нет. Ей тоже веселиться охота, она осталась без мужика, а ей всего под тридцать годов. Голодом живи да не веселись — вовсе плохо.
Весело шибко жили, праздники справляли. Сейчас каждый день праздник, всё пируют и пируют. А раньше только и пировали: у нас Троица была и Покров осенью. А больше всё, никаких пьянок, робили и робили, да и не на что пить было.
У нас был Зверев Тимофей Афанасьевич, он меня старше годов на пять, на балалайке играл. Я с него научился: смотрю, он «Сылвенскую» играет, девки пляшут, он уйдёт курить, я возьму балалайку, бренькаю. Как он вернётся, я на́ печь уйду, смотрю оттуда, меня качает на пече́, пол только ходит деревянный, как пляшут. Он уйдёт, я опять сбе́гаю, опять побренькаю, так и научился на балалайке играть.
Мне уж годов двенадцать было, я девок много веселил, даже свердловских одну зиму на Уню́ — сбежал без документов из колхоза. Бедно жили, я подрос, штанов нет, на вечёрку сходить не в чем, одни лапти. В них на вечёрку не пойдёшь! Лапти только зимой носишь, летом, а на вечёрку не в чём сходить. Кто мне купит? Колхоз ни копейки не давал. Вот я пришёл из армии в 1957 году, дояркам давали по 100 рублей, а колхозникам ничего не давали. Я на машине шофёром работал, пять рублей мне за путёвку платили — и всё, а за остальную работу трудодни только начисляли. Ничего не было.
Двадцать пять километров: Тепляки пройдёшь, там Дикая Утка, из Дикой Утки — уже Унь, Шалинского района. Директор тарного завода в Свердловске распорядился (им надо было лес хороший, они распиливали и тару делали), отправил семь девочек молоденьких лес валить. Красивые девчонки были! Барак был, посерёдке калидор, по бокам комнаты, и там всё семейные жили, у кого два угла́нишка[2] да жена, у кого так. Деревянный маломальский барак, длинный был. Я на квартире устроился, а девчонкам отдельную комнату в этом бараке сделали. Это в 1951 году было. Колхозники лето проробят, а потом план был на лесозаготовки для государства: отправить из колхоза человек шесть-семь пеших да конных, лошади́ четыре.
Я с девчонками как познакомился — сбежал из колхоза, мне мастер говорит: «Приходи в лес, нарежу тебе делянку». Я пришёл, а там девчонки свердловские, им уже нарезали два гектара. Сейчас их поминаю. Девчонки деревенские — работяги, понятно, они уже знают, что и как, а городские какой лес видят? Заставили их лучко́вкой[3] спиливать лес, тогда не было моторных пил. Надо дерево свалить — повернуть, и оно в снег падёт, сучья обрубить. Вот ведь что было! Девчонки молодые, почто их посылают от завода? А лес им нарезали хороши́нной. Я спрашиваю:
— Мастера не видели?
— А тебе на что его? — отвечают.
— Он мне делянку должен нарезать.
— Вот к нам вставай, нам всё равно не вырубить.
Я рядом встал, когда им помогу, толкну. Они на заводе получали зарплату, а здесь заробят, не заробят — ладно. А мне надо деньги большие заро́бить. Так и познакомились. У них музыки никакой не было. Я говорю: «Девки, я балалайку найду, к вам буду с балалайкой ходить». Дак они каждый вечер меня в балалайку звали играть. Придут с работы, поют да пляшут. Их лю́дно, они сами собой всю дорогу.
У меня на балалайке строй гитарный, я в балалаечный не умею, а в него лучше играть. Я в 1949 году робил в лесу, там вербованный один с гитарой приехал, вот у нас с ним хорошо выходило. Я в балалайку играл, он в гитару — красиво получалось. Девки уфа́нтывали, только давай! Сперва кричат: «Первая», потом: «Вторая». А они, как «Первую» сходят, по рукам идут[4] и поют частушки. Тут под крендель играешь. Не знаю названий, я самоучка, никто меня не учил, только маленько посмотрю — и готово. Мне лишь бы посмотреть. У меня какая-то затея была.
Я долго с балалайкой, годов до шестнадцати. Я свою балалайку купил, когда в лесу робил. Всю дорогу к девкам ходил, в балалайку играл, только вечер — опять меня зовут. Вот вечёрка была, я вышел на улицу, балалаечку поставил, один повалился, пал, у неё головку отломил, я остался без балалайки. Готово дело! За всё время одну только и покупал, решил: больше покупать не буду.
Потом в гармонь играл. У одной женщины, она мне тётка, мужик на войну ушёл, а гармонь осталась. Прошу, она мне никак не даёт. Года четыре прошло, я уж заробил деньги на Уню́, война закончилась, мужики все пришли, а она всё ждёт.
В Святки в избе собирались, «Сылвенскую» играли, наберётся пары четыре, и всё. Вот я, к примеру, которую девку шибко уважаю, значит, с ней всегда и танцую, всегда и в «Сылвенскую» хожу. Другой, которую уважает, он тоже только с ней ходит, другую не возьмёт, если не любит. Она ему подружка — всё, он свою подружку берёт. У нас в «Казачка» ещё ходили под гармонь, там две пары ходят. А в «Сылвенскую» — четыре пары, шесть пар можно, можно и восемь: два ряда в эту сторону и два ряда в эту. А можно в четыре ряда: пара так да пара поперёк. Весело ходят, подтопнут, кто как может, молодые.
У меня девок много было. Шибко меня любили девки, уважали!
Записано в с. Платоново в 2008 г.
от Ефима Иудовича Цепилова (родился в д. Сушники в 1932 г.)
