У Лебяжьего озера
«Казак был и есть верный сын Родины и любил её больше жизни своей» – слова последнего наказного атамана Оренбургского казачьего войска А. И. Дутова (1870–1921). Слова эти можно прочесть на мемориальной доске, установленной в посёлке Краснинском Верхнеуральского района Челябинской области на здании сельской библиотеки. В этом здании в период пребывания атамана в посёлке располагался штаб Белой армии. В истории Краснинска много славных страниц. Связаны они с подвигами не только ратными, но и трудовыми. Есть в истории посёлка и трагические страницы.
Некоторые материалы о Краснинске и его жителях были опубликованы в 2016 году в выпуске «Место, где живут «дутовцы»...» в рамках серии «Оренбургское казачество. История в судьбах». Мы решили продолжить удачно сложившееся сотрудничество с местными краеведами, исследователями-энтузиастами, патриотами родного посёлка. В 2019 году вышел в свет выпуск «У Лебяжьего озера», где мы вновь обращаемся к истории Краснинска, к его культурным, семейным традициям, к удивительным людям, проживающим здесь, потомкам славных казаков.
В издание вошли материалы трёх авторов: краеведа и летописца посёлка Иды Адольфовны Кожевниковой, общественного корреспондента газеты «Красный уралец» Нины Андреевны Кудриной и заведующей Краснинской сельской Павленковской библиотекой Татьяны Васильевны Горбушиной. Как представители разных поколений, разделённых Великой Отечественной войной, репрессиями, голодом, свидетели разных временных и событийных отрезков истории, обладающие разным жизненным опытом, они дают нам возможность взглянуть на значительный период жизни Краснинска и его жителей. Каждый автор по-своему интересен, и, будучи такими разными, они с одинаковым вниманием и любовью пишут о родном посёлке и его жителях.
Секретарь сельского совета Ида Адольфовна Кожевникова (Фауст). 1973–1974 годы. Краснинская библиотека.
Хранится в библиотеке Краснинска среди материалов по истории посёлка рукописная тетрадь, писать её Ида Адольфовна начала в 1990 года, о чём свидетельствует соответствующая запись. Мы хотим представить вниманию читателей главы из этой рукописи. В них есть размышления автора, личные воспоминания, наблюдения, использованы старинные словечки и обороты.
Посёлок Краснинский
Посёлок имеет семь улиц с красивыми домами, частными и государственными, пока ещё не приватизированными. [Нижняя – позже Набережная, Большая – им. К. Маркса, Центральная – Советская, Верхняя – Школьная, а дальше новые улицы, застроенные домами в 50-е годы: им. Пушкина, им. Гагарина и Зелёная]. Уходит из разговора слово «изба», которое ещё нет-нет, да и скажут по привычке те, кто постарше. Они ведь помнят ещё эти избы (одна комната), жили в них. Спали на полатях и печи, сиживали на широких лиственных лавках. Знают, что такое большая семья.
Избы ещё сохранились на Нижней, Большой, Верхней улицах: по одной-две избы. Вон как у Е. Р. Кошкаровой: с маленькими окнами, высоким потолком и каменными сараями. На Большой улице дом Анны Ильиничны Грудининой с парадным крыльцом выделяется. Здесь много старинных домов кирпичом белым обложены для красоты и тепла. Только дом такой теряет своё деревенское обличье.
Живёт в посёлке 1748 жителей (1990 г.), меньше, чем жило в 1896 г. Тогда здесь насчитывалось 2371 человек в 337 домах. Более 500 домов в посёлке теперь. Во многих домах живут по одному, по два человека даже в квартирах. Жить большими семьями желающих нет.
Память людская хранит передаваемое из рода в род [предание], что был на месте посёлка дремучий лес, и первые жители-переселенцы строили свои избы на месте этого леса. Что первый пробившийся с топором в руках человек, поражённый [красотой], оглушённый птичьим гамом, стоял на берегу озера, любовался и радовался его богатству. Что переселенцы были из Московской, Рязанской, Пензенской, Псковской губерний.
Документы говорят, что на место новолинейного поста «№ 23» были переселены 192 солдата и 55 калмыков с семьями. Писатель Михаил Шамшуров в рассказе «Калмыцкие казаки»[1]пишет, что «заселение новой линии проводилось в апреле, чтобы прибывшие успели провести сев.
Новосёлам на каждое хозяйство выдали для посева по 5 пудов пшеницы, по 4 пуда ярицы (ржи), по 2 пуда 20 фунтов ячменя, по 30 фунтов гороха и 20 фунтов проса, а также плуги, бороны, косы, серпы, вилы и лопаты. Кроме того, многодетные семьи получили единовременное пособие в размере 14 рублей 27 копеек. Для строительства дома каждому хозяйству разрешалось вырубить по 70 корней строевого леса.
Несмотря на предусмотренные меры, новосёлы оказались в крайне тяжёлом положении, не хватало продовольствия, кормов, стройматериалов».
В других источниках говорится, что позднее начали подъезжать солдаты и служивые казаки с семьями из Бугульминского уезда, из Ильдятской крепости. Ещё в 70-е годы делился посёлок по Сельсоветскому переулку на две половины. И шло это тоже от старины, от того времени, когда поселились в одном краю – с Ильдятской, в другом – с Малоилецкой крепости[2]. И долгие годы сохраняется деление на малолецкий край и ильдятский.
Потом к выборам, для удобства, стали делить посёлок по кварталам: северная часть с Нижней улицы – с первого по шестой кварталы, южная тоже с Нижней – с двенадцатого по шестнадцатый. Деление это отчасти сохранилось.
Прежде, чем жильё строить, обращался человек к природе: ставил шест на том месте, где хотел обустроиться, и ждал. Если обживут то место муравьи, то и избу можно ставить, и ставил.
Тому, что жили киргизы в наших местах, доказательства есть: помнят старожилы границу за озером, которая была, помнят рассказы о них.
И сейчас называют посёлок наш «дутовским», а жителей – «дутовцами», по фамилии белого атамана Дутова Александра Ильича, ярого противника Советской власти. Был он со своим войском в посёлке, даже жил, но недолго. Есть ещё очевидцы живые, которые помнят его и его время. И из его времени есть страница истории посёлка, история интересная.
Со всей страной шагая в ногу, житель посёлка нашего всё пережил: Гражданскую войну, коллективизацию, раскулачивание, репрессии 30-х годов, Великую Отечественную войну и перестройку.
Ида Адольфовна много пишет о своей свекрови, Анне Яковлевне Кожевниковой (1905 –1991), отзывается о ней тепло, с благодарностью. Вот эти воспоминания.
Мать
Воспоминания А. Я. Кожевниковой
Сорок лет я называла свою свекровь мамой, с самого первого шага в их дом, когда, по обычаю, я должна была сказать ей: «мама». «Мама» мне давалось легко, сложнее было назвать отца папой. Дети звали его тятей. К этому я совсем не привыкла и в дальнейшем старалась обходить это слово. Звала папашей.
Мать в деревне называли маменькой, и даже сейчас ещё можно услышать.
Мама прожила долгую жизнь, много повидала. В последние годы частенько сидела на лавочке-бревне около дома. К ней кто-нибудь подсаживался с разговором, и она обычно спрашивала: «Чё новья-то?». С этого начиналась беседа. В деревне она знала всех, старых и малых. Знали и её. Знали как лекаря, или раньше говорили – знахарку. Умела она заговаривать от тоски, от испуга, от бессонницы. Мы относились к этому снисходительно, шутя называли её «наш доктор». В прошлые годы к ней приходили больше по вечерам, по темну, потом смелее – днём, позже – в любое время. И мы уже не улыбались снисходительно, а задумывались: что же это за лечение, если у людей такая вера в него. Самое главное, друг дружке передавали, что помогает её лечение. Больше везли детей. Слова-то немудрящие приговаривать надо. Вот, например, от тоски:
«Святая водица, благочестивая вдовица, бог с тобой, возьми с рабы божией (имя) тоску с собой. Аминь. Аминь». Наговаривать на утреннюю и вечернюю зарю, на воду прочитать три раза. На себе не пробовала, а люди говорят, помогает.
Я замечала, что у неё самой в выздоровление была вера большая, и умела она её людям передавать. И потом: надо быть такой доброй, как она, чтобы на людей эта доброта изливалась.
Умерла она тихо, без мучений. Пошла свет включить и упала. Полежала всего четыре дня без памяти и умерла. Приехали
Павел из Крыма, Василий из Воронежа, Катя, меньшая самая, из Миасса, да здесь четверо в Краснинске. Пережила она своего Михаила Егоровича ровно на двадцать четыре года. Многие из тех, кто приходил к ней прощаться, говорил ей слова благодарности за излечение.
Пусто в родительском доме, а кажется, что вот она войдёт, снова сядет рядом и спросит: «Чё новья-то?». Сама она рассказывала много и как-то внезапно могла разговориться, чаще на разговор её Иван вызывал:
– Мама, я сейчас внукам про Гербасия рассказывал, как я к ним на новом велосипеде приезжал. Аграфёна уже болела, но встала с печи и вкусными сдобнушками меня накормила.
– Ну, дак чё же, видать, обрадовалась нашему-то семю. Хорошие люди, дружно мы с ними жили. Он, Гербасий-то, нагайбак, а Аграфёна русская. После смерти-то её он женился, дети были, а приёмный сын-то его интересно умер. Заехали с другом к знакомому. Тот в подпол залез, поллитру достал. Пашка-то с напарником сразу за столом умерли, а хозяин успел до порога добежать да и упал. Отравились.
– Мама, я им рассказываю, как мы на Топкой на заимке жили. Правильно? Осокин Николай Константинович с Евгенией Елисеевной. Три брата Темниковы – Костя, Кузьма, Павел с Санюшкой (матерью), Веденей Егорович (тятин брат) с Дуней, Арзамасцев Василий Осипович с Домной Егоровной (тятиной сестрой), Дьяконовы дядья Павел с Пелагеей и Алексей с Маней.
– С нами свёкор Егор Афанасьевич восемь лет жил и свекровь Арина Леонтьевна пятнадцать лет.
– Я помню, как она пришла из бани, вот здесь легла и умерла.
– Болела она, ну а тут вот, у двери, лежанка была, она лежала, тут умерла.
– А я помню, кровать деревянная.
– Ну, может, не помню. Миша-то отец в гости к Василию Осиповичу в Краснинск уехал. А они сидели, в карты играли. Он вышел на крыльцо, Егор Афанасьевич, и у него пошла горлом кровь. Меня послали за отцом, а он у Домны. Он с испугу-то за пятнадцать минут домчался, потом мы приехали. Это мы на Топкой жили.
Мой-то родной дом на том месте, где сейчас Кузнеченки живут, напротив Гаршиных.
Мама сидит около печки на табуретке в своей обычной позе: руки положены на колени. Сегодня она с неохотой вступает в воспоминания, хотя Ваня всеми силами старается её расшевелить. Однако продолжает:
– Я каждую ночь про заимку думаю, вспоминаю. Жили больно дружно все, не ругались. Хорошо жили. Приволье. А потом всё позабирали, вот и разъехались. В 1936 году вот эту избу купили. Одна изба, постройки никакой. Отец приедет с прииска, плетень плетёт.
На «Большевике» работал, на «Крутеньком», золото мыли. Дома-то редко был, приедет, гостинцев привезёт. Мужики водки берут, а он конфеты. Он тогда не пил ведь.
Ваня добавляет:
– На «Светленьком» работал.
Оба на минуту замолкают, но потом снова пускаются в воспоминания.
– Мама, а помнишь, как мы с тятей хлеб в яму прятали на Топкой? Яму глубокую под мостом (сенями) вырыли, досками обили и ссыпали пшеницу, потом всё замаскировали. А мыши забрались, погрызли, сверху шелуха была одна. Весной открывали.
А мясо сухое! Мама, гляди, – соскочил, показывает. Вот тут у печи, между стеной и печью, пространство было – туда мясо прятали. Целую тёлку прятали.
– Ну, так чё же. Прятали, конечно.
– Сушили на солнце прямо. Прятали, чтобы не отобрали.
А сестра её, Клавдия Яковлевна, вспоминала: «Хорошо жили. Мясища, маслища полно было!» – и хлопала по коленям натруженными руками.
Косила ряды тракторные широкие, возили со свёкром – тоже крепким, здоровым мужиком. Всю крестьянскую работу знали.
Заимка
На 86-м году жизни мать говорила: «Каждый день думаю про заимку». Однажды сидела она на лавочке у нашего дома. Я подошла к ней, присела рядом. Мама очнулась от задумчивости и будто выдохнула:
– Ох, и пожила бы я девчонкой на заимке.
– Хорошо там жилось?
– Хорошо. Приволье. На заимках-то только с весны до осени жили. Зимой дома, в Краснинске. А на заимке зимой кто-нибудь из старых сторожем оставался – дед свой или чужого нанимали. Его зимовщиком называли.
Надоест за зиму в избе-то сидеть, вот и ждём весну. В избе семья большая, да ещё и телята да ягнята с нами. Как солнышко пригреет, скотину всю на заимку погонят, потом и мы все туда же. Летом травы в пояс, ягоды, грибы.
Я замуж вышла за отца, у них заимка Кожевниковых на Чебачьем была. А наша на Топкой. Топкая тогда рекой была настоящей, это было до 1936 года. Родники били, в реке было рыбы полно, дичи тоже много было.
Жили дружно, не ругались, все свои, родные. Чего ругаться-то?
– Чем занимались-то?
– Тогда ведь сами всё сеяли. Всё на заимке: рожь, пшеницу, овёс для лошадей. Лошадей держали в каждом дворе, да не по одной. И коноплё, и лён сеяли. Масло сами конопляное делали. Вкусное! Капусту на всю зиму солили, морковь, брюкву, репу запасали. Ягоды (клубнику) коробами возили, сушили. Бывало, всю поветь застелем, чердак. А зимой пирожки с ягодами! Грибов солили много.
Заимок-то много было, а сейчас те места, где жили знатко, там крапива растёт. Бесчисленные полевые дороги идут из Краснинска во все стороны. За озером Нестеркина [заимка], Мельникова, Шеметовская, Медведевская, Темникова, Горбуновская, Шаровская, Хлебинка, Фоминская с другой стороны – все по фамилии бывших хозяев. Хозяев нет в живых, только заросли крапивы напоминают о том, что здесь стояла изба заимщика. Вокруг избы сараи строили засыпные, плетнём да изгородью всё обносили. Сараи тёплые делали для скотины, если зимовали там. На каждой заимке родник для скотины и плотинки делали.
Каждый раз мама вспоминала новые подробности и с удовольствием рассказывала. На иные вопросы отвечала с недоумением – ну как можно этого не знать?
– Ну, дак чё жа? Никто не был над нами начальник. Сами были хозяева, сами всё знали. Каждый мужик всё умел делать.
Она жила в то время, о котором и к которому сейчас стремится наше правительство. Отучив селянина быть хозяином, пытается вернуть ему это чувство. Вернуть любовь к земле.
