Разговор с бабушкой

Представляем вам небольшой этнографический очерк Риммы Ивановны Абрамовой, в девичестве  — Огородниковой, родившейся в 1944 году в посёлке Сухтели Верхнеуральского района Челябинской области. Посёлок Сухтелинский был основан оренбургскими казаками, переселившимися в числе нескольких семейств из станиц Карагайской и Петропавловской на избранные земли по реке Курасан в конце 50-х – начале 60-х гг. ХIХ столетия. Вновь образованный отряд первоначально входил в состав станицы Остроленской 7-го полка Второго военного округа Оренбургского казачьего войска (по ведомости о народонаселении ОКВ за 1862 г.).  

Римма Ивановна с удовольствием вспоминает своё детство в деревне

в доме деда и бабушки — отставного казака Сергея Ивановича Кожевникова    и его жены Татьяны Ивановны. В очерке вы найдёте описание устройства сельского дома и пространства вокруг него с хозяйственными постройками и огородом, узнаете о жизненном укладе, характере, привычках, мировоззрении представителей Оренбургского казачества.

Более подробный материал представлен в очередном сборнике этнографических материалов — 7 выпуск серии «Оренбургское казачество. История в судьбах» Центра традиционной народной культуры Среднего Урала.

Разговор с бабушкой

Перед моими глазами всплывают картины детства.

В 1952 году отец привёз меня к бабушке с дедом в село Сухтели, где мне предстояло учиться в местной школе. Привёз он меня зимой в санях, укутанную в тулуп. И когда лошадь остановилась у ворот, полозья саней были вровень с крышей этих самых ворот. Вот сколько было снега! А в отдалении, как сторожа, стояли могучие тополя, их было десять или двенадцать. В моём сознании запечатлелся дом, такие раньше называли «пятистенниками». В доме — печь, которая занимала чуть не четверть всей избы, на ней каменная плита, где спали дед и бабанька. Мы же все спали на полатях. В переднем углу — большой стол, над ним иконы. Вдоль стен лавки, шкафчик и полки — всё это было расписано масляными красками.

Двор был выложен камнем, камешек к камешку. Удивительно то, что все эти камни мыли тряпкой, а пол в доме скоблили ножом и тёрли тёркой (проволочной сеткой) так, что он становился жёлтым. Перед домом — палисад, в котором росли черёмуха, рябина и мальвы. Мальвы и домики пчёл! Во дворе сарай для скота, баня, погребок и ка́менка. Погребок был предназначен для недолгого хранения продуктов, а вот каменка — каменное сооружение, где был большой подвал, выложенный камнем и заполненный глыбами льда, — была устроена для хранения длительного. Продукты там располагались в дубовых бочках: капуста, грибы, огурцы, зелёные помидоры и брусника. Во дворе был огород, соток 20, где выращивались овощи. За огородом картофельное поле, соток 60. Там-то и стояли стеной могучие тополя. Вся эта усадьба была обнесена каменной стеной высотой метра полтора и шириной полметра, мы бегали по ней, играя в догонялки.

У бабушки с дедом было восемь детей: четыре сына и четыре дочери. Моя мать — вторая по старшинству, за братом, который погиб на войне.

В доме соблюдались все посты, и еда всегда соответствовала времени года. Что это была за еда — сусло, кулага, кисель, квас на травах!

Мою бабушку Татьяну Ивановну Кожевникову знала вся деревня. К ней ходили лечить любые болячки, она исцеляла от сглаза, от свинки, от зубной боли, от испуга, заговаривала грыжу. Её чулан был полон трав, которые она хорошо знала и пользовала. Летом, отправляясь в лес за грибами или ягодами, бабанька брала нас — нести собранную траву. Травы она рвала в определённое время и, срывая, спрашивала у них разрешения, можно ли сорвать ту или иную во благо людям?

В сенях у стариков стояла бочка с водой для варки и питья, при бочке — ковш. Зимой бочку наполняли снегом и пользовались талой водой.

Бабушка всех любила, всем желала добра, со всеми здоровалась, кланялась. На каждую службу ходила в церковь, брала с собой нас, а если оставляла дома, то поручала переписывать молитвы или давала лупу и «божественные» открытки, которые мы рассматривали. Когда ей попадался камень на дороге, палка или проволока, она всё убирала, только потом шла дальше. Мы спрашивали:

— Зачем?

— А вот человек пойдёт, запнётся и будет ругаться, а это нехорошо. Нельзя! Бог накажет. Мы же ходим по земле-матушке, она наша кормилица. На неё даже плюнуть нельзя. Как мы к ней с любовью, так и она к нам. Урожай даст за наши труды, голубушка. А что не так сделали, сразу прощение просите у неё, кормилицы, и у Бога.

Она вздыхала, глядя на нас:

— Все во грехе живёте. Как же вы будете жить-то, родимые?! Придёт время ещё на вашем веку, что попить нечего будет. Деньги будут, золото, а воду не купишь. Всё изведёте, природу погубите.

И даже собираясь в последний путь, бабушка старалась облегчить людям заботы. У неё был припасён сундучок, где лежало всё «на смерть», как она говорила, для деда и для неё. Бабанька показывала нам, как и во что её одеть, что кому после неё взять. Они с дедом никогда не были полными.

— Нельзя! Бог не разрешает быть толстым. Я умру, и люди, неся меня на кладбище, будут всю дорогу меня проклинать, что тяжело.

Дед, его все звали «тятя», Сергей Иванович Кожевников был казак. Двадцать пять лет служил он царю и отечеству, был в первопрестольной. А когда случилась революция, между ними был брошен жребий «кому оставаться, кому уходить», часть армии ушла в Китай. Жребий моего деда — оставаться в России.

Сколько его помню, он всё время ловил рыбу, круглый год. На столе у бабушки с дедом всегда была рыба — пироги, расстегаи, уха. И ещё дед плёл из ивового прута корзины, кошёвки, морды. Он курил «козью ножку»

с самосадом, ругал местную и высокую власть, утверждал, что ничего у них не выйдет, что Россией может управлять только царь, что Россию никогда никто не поставит на колени. В шкафчике у него всегда стояла перцовка, ею он лечился и ещё — баней. После бани они с бабушкой вдвоём выпивали большой самовар чая. Дед был очень строг, его боялись даже женатые сыновья и дочери, не говоря о нас, внуках. Но для малышей считалось за честь посидеть у него на коленях, потрогать его бороду, усы. И мы были вдвойне счастливы, если нам было дозволено потрогать его кресты и медали, которые он надевал на Пасху, Рождество или Крещение.

Дед не сразу решился на чудовищный поступок — срубить деревья. Эти тополя посадил ещё его дед! Но год за годом, тополь за тополем уходили в печь. Нужда заставила продать и каменные стены, которыми были огорожены тополя. Сначала была разобрана одна стена, потом другая, третья. Картофельное поле постепенно зарастало бурьяном. Дед здорово переживал — сил не хватало, а забрасывать было жаль. На что-то нужно было жить! Пенсии не было, дети работали в колхозе, но там были трудодни — ставили палочки о выходе на работу. Вскоре был продан сарай, каменка, даже плиты и камни, которыми был вымощен двор, вывернули. Остался один дом, открытый всем ветрам. Потом ушёл дед. А когда лет через десять-двенадцать умерла и бабушка, дом, который простоял сто лет, в котором выросло три поколения Кожевниковых, тоже продали на слом. Дети разъехались, унося с собой память о своих родителях. Дома, который их объединял, уже не было. Не было очага, вокруг которого они собирались, у которого грелись.

Тогда мне было восемь-десять лет, сейчас — пятьдесят два. Всё чаще и чаще приходится убеждаться в том, что они говорили правду. Как они были мудры и точны в своих предсказаниях. Мне всё время хочется с ними поговорить. Особенно с бабанькой. Так не хватает её мудрости и опыта, рассудительности и знаний: вот под окнами рябина — для снятия сглаза, талая вода — здоровье, творить добро — Божья заповедь. Всё, всё в их жизни поставлено на вере в Бога, на добром отношении к окружающему миру — к людям, к земле, к природе.

А мы уйдём — что останется после нас, какая память?